prosto_sanberg

О бессмысленных человеческих поступках музей рассказывает больше, чем о природе самих вещей. Игнорируя даже толику их осуждения.  Юсуповский дворец, бильярдная. Не в Большом Харитоньевском, в Петербурге на Мойке. Монументальный стол как королевское ложе.  «Ракушка», и резонаторы в стенах, открывшиеся только советским реставраторам. Шары, бьющиеся друг о друга, должны были создавать непревзойденный акустический эффект.  Изящное противопоставление эффективности:  что-то вроде усугубления утробного звука у мощного автомобиля при помощи тюнингового выхлопа. Увы, бильярдный звук невоспроизводим. Музей лицемерно довольствуется собственным пониманием пространства, исключая дискредитирующие уловки.  А было бы забавно погонять шары.

Посмотрим, как обживаются «новые столицы». «Холодность»,  чопорная скучность административного центра креативному классу невыносима. Что характерно, не только ему.  «Ледяной столицей казахов» назвал Астану в частной беседе один знакомый высокопоставленный чиновник, родом, как и все остальные аппаратчики, из солнечной и теплой Алма-Аты.

Пока освоение нового столичного пространства происходит через язык. Имея опыт работы в Астане, наблюдал, как осваивается все чужое и радикально масштабное – все работает на снижение пафоса.

На наших глазах идет проверка на состоятельность идеи «культурной столицы Европы», которую создавал российский креативный класс под патронатом  пермского губернатора.
С уходом Олега Чиркунова и вице-премьера краевого правительства Бориса Мильграма Пермь может  потерять самопровозглашенный статус. Достаточно ли набрана творческая инерция? Будет ли развитие? Способен ли креативный класс "протестным образом" формировать новые тренды, поддерживать старые, при этом каждый раз оппонируя новой власти? Сможет ли власть преодолевать собственное недоверие, сталкиваясь с малопонятным, чуждым, «клоунским»? И что у нее вообще с толерантностью? «Несамостоятельность» креативного класса входит с противоречие с транслируемыми им установками: креативный класс идет за деньгами следом, ведомый дудочкой крысолова. Креативной экономикой управляет власть. Качество ее управленческих решений хорошо известно, увы.

Вид сверху - всего лишь одна из проекций. Б-г, представляю себе, должен видеть нас и созданный им мир как-то иначе. Верующим проще, чем нам, агностикам, или закоренелым атеистам: подводящее черту, итоговое «все прожито  зря» неприемлемо. Думаю об этом, прочитав Антона Красовского в «Снобе».
Перед лицом неизбежной и объявленной смерти становишься беспримерно честнее, чем даже во внутренних диалогах с собой.  Доктрина выхода из привычного, включившись, действует довольно эффективно и длительно.  Красовский ощутил острую физиологическую немощь обманываться в действительности. Он видит жизнь теперь разом с высоты сопки, гостиницы и своей болезни - его метафора, будет правильным принять. Божья ирония над человеком и насмешничество над страной открылись ему вдруг. Что, в сущности, не ново. Глазами «другого человека» он посмотрел в свое «не такое уж и выдающееся вчера». И вот еще что: он не одинок – мы все за два последних десятилетия не раз и не два смотрели на свою страну «глазами другого человека». Смотрим и теперь.

Смутное ощущение неустойчивости со времен упадка Рима воплощается в бессмысленные политические жесты – «наверху» (они отчетливо представлены у властителей «третьего Рима»), а «внизу» – в деловые и чрезвычайно практичные отношения. И еще - в беспечный  клубный угар, в удерживающуюся из последних сил в тренде гламурную цивилизацию. Она поддерживает себя тотальной погоней за деньгами как символом успеха. Только они одни открывают возможность  купить себе другую жизнь.  Если же взглянуть на московского человека «изнутри» - в сформировавшийся жесткий характер при известной, если не сказать, деликатной гибкости убеждений.
Обличать здесь нечего: правильнее просто фиксировать ценности общего пользования. 

Недавно френд Людмила Коробицына передала мне книгу своих рассказов, иллюстрированную блестящими фотографиями Марка Штейнбока. Тексты нарочито просты, писаны умно и скупо, как если бы лучшие городские рассказчики 70-х заменили собой ушедших «деревенщиков».  Ощущение абсолютной подлинности документа, авторский взгляд цепок и безжалостен.

Снова о кладах. Собирал в детстве разные истории: где что зарыто и как искать. Однажды подбил народ покопаться на задворках стрельбища, взяли лопаты и поперлись по жаре. Раскопали кучу стреляных гильз и немецкую тарелку - с орлом со свастикой в лапах. Указан был и год, написанный так - 19 с левой стороны от орла, и 44 - справа.
А потом мама свой краеведческий кружок, который она вела в школе, полным составом вывезла в центр небольшого городка. Поставила перед фактом: изучаем интересный дом, который уже начали сносить, он стал доступен. Десяток абсолютно антикварных штучек, никому в то время не нужных, пополнили музей: утюги, какие-то дверные ручки, странной формы аптекарские бутылки. И типографские литеры, которые мы нашли в подвале. Ровно напротив, как выяснилось, до 1917 года располагалось полицейское управление. Большевики использовали простую тактику: снимали дом "вне подозрений" и размещали в нем типографию. Забавно.
Днями в одном хитром магазинчике видел, как молодые люди придирчиво исследовали фишеровский металлоискатель, прежде чем приобрести его. Магнитометры их интересовали тоже. Собирались, судя по разговорам, куда-то под Калугу. И я, кажется, знаю, куда.
Клад Наполеона, вот что они намерены искать. Все ж лучше, чем тупить за компьютером. Свежий воздух и прогулка под бодренькое "пи-пи-пи" в наушничках.

После вчерашнего ливня краски сделались открытыми и броскими; контуры проступили отчетливее, существующие линии предметов – все и всех! - отмыли, отчистили, заново обозначили, подновили – как дорожную разметку, например; но ветви деревьев теперь скрываются за зеленой дымкой - приятной взгляду легкой вздыбленностью, озорной прихотливостью пейзажа,  кто-то разом сыграл еще и с высотой берегов, да и с направлением течения воды тоже;  не следует быть ни компетентным, ни сведущим, чтобы просто полюбоваться этим - стоять неспешно и смотреть; хочется, чтобы просто отдохнул глаз, и оттаяло сердце, какой же долгой была зима.
Многое существует лишь воображении, но весной клейкие почки убедительны, у них своя роль; это все равно, что наблюдать за актером, который сидит перед вами на полу и произносит монолог, а вы в первом ряду, и вы можете прикоснуться к нему утешительно - как к человеку, обращающемуся к вам напрямую, без посредника - он ведь именно  ищет у вас поддержки и участия; но тогда изменится действие, и он должен среагировать артистической своей импровизацией.  Может, после спектакля он выйдет на поклоны, а потом, отхлебнув воды без газа из литровой пластиковой бутылки,  будет стоять к вам спиной в тесном коридорчике, обсуждая сегодняшний зал с друзьями, и нужно потянуть его за рукав – вот только тогда.  Вот также с этими первым буйством весны, стремящимся себя обозначить – запахом, вкусом,  этой клейкостью почек,  ты эмоционально связываешься, склеиваешься с внутренним ее движением, и какое-то время неразрывен с ним, и нужно обязательно зачем-то его удержать, и сказать что-то свое, торопливое, невпопад, но искреннее и безнадежно наивное. Успеть сказать, потому что слова заканчиваются быстрее, чем выгорает трава или падает стрелка часов, когда не только чья-то карета, но и ты сам превращаешься в бесчувственную тыкву…