После вчерашнего ливня краски сделались открытыми и броскими; контуры проступили отчетливее, существующие линии предметов – все и всех! - отмыли, отчистили, заново обозначили, подновили – как дорожную разметку, например; но ветви деревьев теперь скрываются за зеленой дымкой - приятной взгляду легкой вздыбленностью, озорной прихотливостью пейзажа, кто-то разом сыграл еще и с высотой берегов, да и с направлением течения воды тоже; не следует быть ни компетентным, ни сведущим, чтобы просто полюбоваться этим - стоять неспешно и смотреть; хочется, чтобы просто отдохнул глаз, и оттаяло сердце, какой же долгой была зима.
Многое существует лишь воображении, но весной клейкие почки убедительны, у них своя роль; это все равно, что наблюдать за актером, который сидит перед вами на полу и произносит монолог, а вы в первом ряду, и вы можете прикоснуться к нему утешительно - как к человеку, обращающемуся к вам напрямую, без посредника - он ведь именно ищет у вас поддержки и участия; но тогда изменится действие, и он должен среагировать артистической своей импровизацией. Может, после спектакля он выйдет на поклоны, а потом, отхлебнув воды без газа из литровой пластиковой бутылки, будет стоять к вам спиной в тесном коридорчике, обсуждая сегодняшний зал с друзьями, и нужно потянуть его за рукав – вот только тогда. Вот также с этими первым буйством весны, стремящимся себя обозначить – запахом, вкусом, этой клейкостью почек, ты эмоционально связываешься, склеиваешься с внутренним ее движением, и какое-то время неразрывен с ним, и нужно обязательно зачем-то его удержать, и сказать что-то свое, торопливое, невпопад, но искреннее и безнадежно наивное. Успеть сказать, потому что слова заканчиваются быстрее, чем выгорает трава или падает стрелка часов, когда не только чья-то карета, но и ты сам превращаешься в бесчувственную тыкву…