prosto_sanberg


В действительности все обстоит совсем не так, как на самом деле.


Previous Entry Share Next Entry
Раневской бы понравилось
prosto_sanberg
Чеховский фестиваль, белорусский Национальный академический драматический театр имени Янки Купалы, «Свадьба».
После спектакля.

Когда заговорили о мещанстве как сословии, которое скрепляет (все те же скрепы, да-да) городское сообщество своим рациональным желанием жить, и жить хорошо, ему отвели роль мула в корале, усмиряющего раздражение быков, недовольных отнятой свободой. Безыдейности и аполитичности как гарантии национального душевного здоровья был посвящен журнал с талантливыми текстами, куда чуть ли не коленом, вопреки сопротивлению материала, запихивались гипсовые отпечатки человеческой приземленности. Так и писались эти тексты: со столичной, как повелось, полуиронией над несовершенством провинциальных «детей малых», пропустивших свой «золотой век». Но пытающихся восстановиться благодаря «живой воде» тучных лет - следуя примерам предков, предъявляемым вместе со старинной выцветшей фотографией в паспарту. Призыв к восстановлению образцов социального поведения читался не между строк – декларировался открыто. Но получалось мило - так американские художники-«мусорщики» однажды под сурдинку исполнили гимн уходящей натуре.
Мне конструкция эта казалась столь же забавной, сколь и искусственной,  лабораторной – выпущенная на волю из think tank, и, кажется, я даже знаю из какого. Поддержка осуществлялась согласно тезису, уж коли власть ищет электоральной основы, то вот она - готова, возьмите ее...
Конкурирующая, зато менее изящная находка, ниспущенная наземь с высот политико-философской мысли, предлагала вернуться к известной уваровской триаде, где фундаментальное православие восстанавливалось проще, нежели всенародное – до единого – объединение вокруг национального лидера.
Мечущаяся Россия упорно пытается понять, по какому типу ей следует реагировать на свое прошлое и настоящее, она озабочена собственными фобиями, не доверяет себе и благодарно принимает ниспущенное или внедренное – как моду, как образец мудрости, как выход, прежде не рассматриваемый.
Мещанин – классический консерватор, обладающий изрядным зарядом скептицизма ко всему, что не укладывается в его картину мира, нетерпим к чужому мнению, возражениям и умственным напряжениям. Класс мещанства, которого наивно пытались взлелеять, – отличная опора режиму, способный приспособиться к любым установившимся правилам. Ему нравится быть опорой государственности – любой. Он не имеет воли что-либо диктовать осмысленно. Проблема лишь одна – как ржа, мещанство способно разъедать любые каркасы, сколь жесткими они ни были. И если нужны изменения, агентам этих изменений мещанин не попутчик; если бы вслед за модернизационной риторикой последовали существенные изменения – все одно прозвучало бы «некем взять».
Функция мещанства служебна – «живое и новое» от него отталкивается;   захолустному «филистерскому убожеству» обязана своим возникновением немецкая классическая философия. Впрочем, едва ли справедливо распространить принцип симметрии на происхождение русской религиозной философской мысли. Берлин, Лейпциг, Страсбург, Фрейбург, Кенигсберг, Петербург, Москва, Казань, Прага, Цолликон, Соловки – где только не рождались философские системы, но вывод, что «повседневный опыт уродует», оказывался, с известными оговорками, объединяющим. Препарировалась практика окружающей действительности, а ее отражение трактовалось избирательно; из системы выдергивались милые детали – так Пастернак вспоминал о Фрейбурге,  или вот Путин – о фрагментарно читанном Ильине.
Постмодернистская традиция позволяет классическую русскую литературу, которая, на поверку, популярнее философов будет, прочитывать как угодно:  с последней страницы или читая несколько произведений одновременно (что и сделал Владимир Панков в «Свадьбе»), справа налево и даже вверх ногами, Госдумой пока еще не запрещено. Ровно так поступает real politik: находя «скрепы» в обывателе, Антона Павловича Чехова она игнорирует, не затеваясь размышлениями, отчего «философия, тупая и злая, что остается только рукой махнуть и отойти» превращает Дмитрия Ионыча Старцева в Ионыча. Собственно, мифы обывательского сознания («в Греции все есть»), символы и координатная сетка (от силь-ву-пле до данке шён) множат персонажей простейшим делением. Три Ятя на сцене, Змеюкиных три, и мамаш тоже трое. Троица есть, святых нет. Пошлость размножается легко.
Столь же символичны три женщины на авансцене (три возраста): невеста, толстая тетка из райпо и скорбящая, в трауре девушка с виолончелью, у которой, как известно, человеческий голос – и ею безупречно развивают слух. Долго, бесконечно долго остаются они неподвижны; свет все никак не гаснет, три-четыре волны аплодисментов не оживляют эту почти скульптурную группу. А потом внезапно врывается буффонада, фарс, все взрывается дуровой энергией, и, кажется, повсеместные олени с советских плюшевых гобеленов тоже скачут на платьях красоток, предпочитающих носить туфли разного цвета (так девицы маникюрятся нынче, нет?). 
Нам предложили вслушаться разом в разные времена: и в чеховские, и в нэповские, и в предпосадочные 30-е, и в советские, тупые и лживые 70-е - с песняровской Олесей «Так птицы кричат в поднебесье», которой наслаждается пьяная свадьба. И что-то в тоске отставного капитана второго ранга, свадебного «генерала» Ревунова-Караулова по «фоковым и гротовым брасам на правую, и по крюйсельным брасам на левую, и контра-брасам на левую, по команде старшего офицера», - отыскивается родственное с горечью таможенника Верещагина, тоской по настоящему, ибо – дальше хрестоматийное – «за державу обидно».
Обидно, что происходит с людьми. Нам преподнесли исключительный урок неистребимости мещанства, в какие бы одежды и манеры оно ни рядилось; в нынешние времена знакомства с сильными мира сего все так же продаются (куда дороже «25 рублев»), как должности, звания и научные труды. И белорусский язык, звучащий со сцены, создает идеальный комический эффект – будто диалект российской глубинки.
Подтверждая известное высказывание: «Чем сильнее работает мысль, тем больше дается зрение», Панков разбивает сцену на десятки «островков», где режиссура все так же безупречна, и движение вне главного фокуса скоро вызывает панорамный эффект - ты схватываешь сразу все, одновременно. Причем, дополняя увиденное личным опытом проживания в каждодневном абсурде: память-то за прошлое держится цепко.
Столь же безупречно абсурдно сочетание постмодерна и классической психологической школы актерской игры, пластики пантомимы и номеров кабаре. Если бы Мейерхольд ставил Ионеско, задавшись одновременно подойти к театру как к ненавязчивой школе нравственности, -  пожалуй, вышла бы панковская «Свадьба».
«Человек — какая низость, какая гадость!» - итог исканий: разночинцев, испытывавших вину перед «простым человеком»; интеллигенции, задавшейся, помимо самореализации, высокими, но «бесполезными» целями. От имени «простого человека» попирался человек, а «душевное хамство», с изумительной ловкостью преодолев сословные препоны, расширилось – как инертный газ в объеме - задолго до всяких интернетов. Со времен «Уралвагонзавода» и Светы из Иваново оно стало просто победоносным. Именно об этом – что происходит с человеческой личностью – блистательный спектакль белорусов.
«Мне душно! Дайте мне атмосферы!» - кричит Змеюкина. «Атмосферы!» – требует со сцены резонирующий хор, и зал взрывается аплодисментами. Если бы Раневская сидела в ложе «Моссовета», мне кажется, она была бы счастлива.  

Фото: kupalauski.by



10[1]


  • 1
Присоединяюсь)

  • 1
?

Log in